— Спасибо. — Существа за зеленоватыми стеклами очков патологоанатома увлажнились после слов Пафнутьева. — Если мне действительно удалось вам помочь, то я чрезвычайно этому рад, — повторил он. — Да, и еще одна маленькая подробность... Вполне возможно, она покажется вам не лишней... Женщина, о которой мы с вами сегодня говорили, она... Она, видите ли, слегка беременна. Была.

— Слегка — это как?

— Я имел в виду, что срок беременности не слишком большой, три месяца, так примерно.

— И при этом покусанная, — пробормотал Пафнутьев.

— Это и меня огорчило. Мне кажется, у нее была тяжелая жизнь. И впереди ожидали испытания.

— Кто-то избавил ее от этих испытаний.

Не задерживаясь больше, Пафнутьев покинул сыроватое помещение морга, стремясь побыстрее выйти на солнечное пространство улицы, по которой неслись машины, разбрызгивая весенние лужи, торопились люди, не всегда нравственные люди, не всегда здоровые, нередко с преступными намерениями, люди, которые пили водку, ругались матом, блудили и воровали, предавали и подличали, но Пафнутьев был счастлив выйти к этим людям, потому что, несмотря на все свои недостатки, они оставались живыми, хотели и стремились. К любому из них Пафнутьев мог подойти, что-то сказать, что-то услышать в ответ и почувствовать, что он тоже пока еще жив, пока еще чего-то хочет, к чему-то стремится.

На этом месте можно было бы завершить главку, но поскольку страничка оказалась незаконченной, автор решил этим воспользоваться, чтобы пояснить одну наспех высказанную мысль. Когда Пафнутьев подумал, что ему есть чем порадовать Худолея, он имел в виду новые вскрывшиеся обстоятельства убийства, позволявшие усомниться в причастности красавицы Светы к преступлению. Впрочем, об этом достаточно подробно Пафнутьев с Худолеем еще поговорят, обсудят все те подробности, сообщать которые сейчас преждевременно.